Дневник войны, глава 312. «Иногда самый тяжелый снаряд прилетает не с неба»

Иногда самый тяжелый снаряд прилетает не с неба. Он детонирует внутри, когда ты случайно листаешь ленту соцсетей или разговариваешь с кем-то, кто живет «там».

Просто в какой-то момент на тебя обрушивается тяжелое, железобетонное осознание: прямо сейчас, в других странах, твои сверстники живут совсем другую, невыносимо параллельную реальность. Они беззаботно планируют выходные, покупают билеты на лоукосты, просто потому что захотелось выпить кофе в Риме, ходят на ночные вечеринки и просыпаются от солнца, а не от того, что кровать подпрыгивает от взрывной волны.

В их 30 лет мир не требует от них быть железобетонными титанами. От них вообще не требуют «успешного успеха» или сверхчеловеческой стойкости. У них есть легальное, законное право быть инфантильными.

Право искать себя, ошибаться, менять профессии, трижды бросать университет, страдать из-за безответной любви или неудачной стрижки. Они не знают, как звучит баллистика и почему отбой тревоги иногда пугает больше, чем ее начало.

Мне грустно. До физической боли в груди, до комка в горле грустно.

Тихое отчаяние от понимания, что человеческую жизнь, оказывается, можно было прожить совершенно по-другому. Легко. Просто.

Без необходимости прятать куски своей психики в самые дальние углы. Без этой проклятой молодости, которую во мне убили вместе с первыми сиренами.

Я вынуждена стареть экстерном, пока где-то на европейских побережьях люди просто живут. И этот дефицит безопасной, нормальной молодости – та потеря, которую мне никто и никогда не компенсирует, даже после самого теплого и светлого дня победы.

Но грустить по непрожитой швейцарской или испанской жизни долго не получается. Моя реальность слишком громкая, чтобы оставаться наедине с мыслями. Она выдергивает из рефлексии за шкирку и бросает обратно в личный украинский сюрреализм.

В конце концов, у нас тут тоже в каком-то смысле «курорт». Со своими специфическими аксессуарами.

Утро после очередной бессонной ночи. Выхожу из душного подвала, жмурясь от резкого июльского солнца, сонная, взъерошенная и с синим надувным матрасом под мышкой. На матрасе я пыталась поймать хотя бы два часа судорожного сна между взрывами, пока город содрогался от прилетов.

У подъезда на лавочке сидит соседка – неизменный, вечный элемент нашего дворового ландшафта. Она оценивающим взглядом провожает мой помятый вид, переводит глаза на резиновое плавсредство у меня под рукой и невозмутимо спрашивает: «Вы с моря?» 

Я останавливаюсь. Смотрю на матрас. Смотрю на ее абсолютно серьезное лицо. Вдыхаю раскаленный воздух, пахнущий сухой пылью и далеким дымом. «Да, – отвечаю, поправляя сползающий матрас. – Самого что ни есть глубокого синего моря. Семь футов под килем!» 

Ох уж эти криворожские смоллтоки после Цирконов. Самый изысканный жанр прифронтового этикета: обмениваемся светскими любезностями на тему того, чье укрытие сегодня оказалось более комфортабельным для шторма из сверхзвуковых волн. Днем ведешь ироничные разговоры у подъезда, а ночью хрупкий фасад цивилизации трещит по швам.

Двенадцать часов ночи. Воздушные силы кричат об угрозе массового пуска. Земля глухо ухает. Стены и пол начинают ходить ходуном, старая люстра под потолком отбивает чечетку, а я стою в коридоре, сжавшись в комок, и чувствую, как внутри мелкой, противной дрожью трясется каждая мышца.

Вибрирует телефон. В чат дома прилетает паническое сообщение от кого-то с верхних этажей: «Девочки, во дворе что-то горит! Яркое пламя, дым валит! Похоже, уламок прилетел!»

Сердце делает кульбит и уходит куда-то в район тапочек. Экран снова загорается. Новое сообщение: «Отбой паники. Это не уламок. Это возле беседок мужики шашлыки жарят».

Я перечитываю текст дважды. Полночь. Вся Украина горит от тревоги. Сверхзвуковые ракеты режут небо, дом вибрирует от взрывных волн, а под подъездом, в темноте, пахнет маринованным мясом и дымком от углей.

Суровые криворожские реалии: если маринад уже готов, его не остановит ни один министр обороны врага. Кому цирконы и угроза апокалипсиса, а у кого-то – картина «Шашлыки на углях», лук колечками и идеальная прожарка.

Этот народ сломать невозможно в принципе. Мы можем бояться, мы можем содрогаться от взрывов, но мы слишком упрямы, чтобы позволить им испортить нам ужин. Шучу, потому что если воспринимать все это всерьез, можно просто сойти с ума.

Буквально на днях списываемся с подругой. Обсуждаем планы, и я делюсь наболевшим, мол, так хочется к морю, но сейчас как-то чертовски страшно ехать в Одессу.

– Ну, нас убьет и дома, – говорит подруга.

– Спасибо.

– Так что лучше умереть в Одессе.

– Оптимистично.

Стойкое, липкое ощущение, что я живу внутри какой-то затянувшейся антиутопии, где привычные настройки человеческого существования окончательно сломаны. Ты больше не можешь серьезно относиться к собственному будущему, строить планы на пять лет вперед или высчитывать риски.

Все вокруг превратилось в странную, опасную игру на выживание, правила которой меняются на ходу. Но есть те, кто не дает этой антиутопии поглотить нас окончательно.

ВСУ. ГСЧС. Медики. Полиция. Энергетики. Коммунальщики. Волонтеры. Те, кто сегодня, несмотря ни на что, продолжают спасать человеческие жизни. Благодаря им я все еще в игре.